Проблемы местного самоуправления
На главную страницу | Публикуемые статьи | Информация о журнале | Информация об институте | Контактная информация
все журналы по темам оглавление  № 30  1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16


У черта на куличках

Рассказ И.Н. Потапенко
(текст адаптирован с оригинала 1913 года)

Также рекомендуем прочитать (для перехода нажмите на название статьи):

Бог на земле

Семь-восемь

Сказка о старом кресле

Жертва волкам

Присудили

Проданная голова

Чёрт - бесовской закон, чертовка - славная победа

Разговор Дьявола с Электоратом по поводу денег


черт на куличках

I.

Среди   фешенебельной публики в богатых шубах и меховых шапках, господ и дам, приехавших на вокзал в собственных санях, каретах и автомобилях, с  ливрейными лакеями, странно  было видеть этого   господина   в   высоких сапогах, в чем-то вроде поддевки на грубом черном овчинном меху, в черной барашковой шапке круглого фасона. Если принять во внимание, что поддевка была изрядно поношена и даже распорота под мышками, а сапоги истоптаны, особенно на левой ноге, которая, очевидно, была короче правой, вследствие чего он сильно прихрамывал, то решительно нельзя было понять, что нужно этому человеку на вокзале в час, когда ожидался норд-экспресс из Берлина. Кого он встречает? Уж не родственник же его едет в этом дорогом поезде, где имеется только первый класс? А еще меньше можно было принять его за лакея, встречающего своего господина. Лицо у него было смуглое, с черными усами и бородой, и весь вид был какой-то неряшливый и запущенный. Сильно прихрамывая, он быстро ковылял по платформе с одного конца ее до другого, и обратно, нетерпеливо двигал плечами, иногда останавлнвался и постукивал об пол ногами, видимо, желая согреть их.

Он озяб, и немудрено: было немногим больше десяти часов утра, стоял декабрь, 24-е число, и термометр показывал  что-то около 30 градусов по Реомюру.

Еще не было и пяти часов, когда он проснулся в своей холодной, сырой и неуютной квартире на Петербургской стороне, кряхтя и потягиваясь, поднялся с постели, зажег керосиновую лампу и начал одеваться. В этот день, накануне праздника, ему предстояло много работы, которую, чтобы не упустить ни одного благоприятного случая, надо было начать с утра. Поэтому он прямо из-под одеяла влез в свой обычный наряд, в котором рассчитывал провести весь день, и только тогда стал греть кофе на спирту в маленьком кофейничке.

В это время к нему в квартиру постучался рассыльный с телеграфа и подал ему телеграмму. В ней из Вержболова сообщалось: «Приеду 24 норд-экспрессом. Прошу встретить».

Прочитав телеграмму, он от злости заскрипел большими острыми зубами, а бумажку изорвал в клочки.
- Ха, носит его! Видно, там, в Европе, уж ни одного честного человека не осталось, так что им окончательно делать нечего. Тут работы по горло. Этакий-то день... Канун Рождества! А ты встречай его, да еще возись с ним, как дурень с писаной торбой. И скажите пожалуйста, - продолжал он ворчать, грея озябшие руки около нагревшегося уже кофейника, - на норд-экспрессе едет! Ты тащись с Петербургской на Варшавский вокзал за полтину на извозчичьей кляче и дрожи, как собака, выгнанная хозяином на мороз, а он норд-экепрессом  наслаждается. Хорошо, черт возьми, живется заграничным чертям, а вот русскому черту не сладко. Ох, как не сладко.

Из этого следует заключить, что господин, так неряшливо ковылявший по платформе Варшавского вокзала и ежившийся от холода в своей поношенной поддевке, был черт. Так это и было в действительности. Он был страшно зол на то, что ему помешали выполнять свои обязанности. Черт он был аккуратный и добросовестный, и, случись это в другое время, он ни слова не сказал бы, но в такой день, накануне праздника, когда у обитателей столицы бывают деньги и свободное время, - две вещи, при помощи которых мало-мальски искуссный черт может любую душу без всякого труда заграбастать в ад, -  это ему было просто обидно.

черт и чертенята

Долг гостеприимства, являющийся столь же существенным признаком хорошего тона у чертей, как и у людей,   конечно, обязывал его оказать приезжему всевозможную   любезность, встретить его и всячески облегчить ему первые шаги в незнакомом городе, но это не мешало ему в душе желать, чтобы гость и весь норд-экспресс где-нибудь свалился с рельсов и угодил  в  бездонную пропасть. Он, разумеется, не потерял время даром, а за эти несколько часов кое-что все-таки успел сделать. Еще тогда, за  утренним кофе, в своей квартире, он постучал каблуком об пол, и тотчас же из всех нор  выползло несметное число крыс, которые в действительности были не что иное, как молодые чертенята, находившиеся у него в услужении и составлявшие его канцелярию и свиту. Каждому из них он назначил работу на целый день, разослал их по пивным, трактирам и всевозможным притонам и определил, кто в каком виде и куда должен явиться.
-  Да смотрите у меня, чтобы хвосты были хорошенько спрятаны. Хвост у нашего брата - самая неопровержимая улика.

И молодые чертенята разбежались по городу и деятельно занялись своим ремеслом. Он же, подкрепив силы утренним кофе, вышел из дому и обошел с полсотни улиц, заглядывая в окна квартир, взбираясь на пятые этажи и спускаясь в подвалы, всюду подслушивая не только разговоры, но и мысли, и таким образом узнавая заранее намерения людей на целый день. И все вмещалось в его бездонной чертовской памяти: где готовились веселиться, где созывали гостей, а где благочестивые люди собирались идти в церковь и провести день в посте.  Все это он наматывал на ус, чтобы потом принять надлежащие меры. Затем сел в извозчичьи сани и поехал на Варшавский вокзал. Он приехал слишком рано, и пришлось ему минут двадцать шагать при трескучем морозе.

Но вот на платформе произошло движение. Появились люди в форменных пальто и  красных фуражках, публика придвинулась к краю платформы и смотрела вдоль рельсового пути, где невдалеке виден был локомотив с дымящейся трубой и катившийся вслед за ним поезд. Это и был норд-экспресс, который минуты через три плавно ввалился под  стеклянную крышу вокзала, замедлил ход и остановился.

Солидно выходили из вагонов знатные и богатые путешественники, носильщики несли за ними элегантные чемоданы, раздавались сдержанные приветствия. И хотя приезжий ничем по внешности не отличался от других, русский черт тотчас же узнал его.

Встретившись лицом к лицу, они были чрезвычайно удивлены друг другом. На приезжем была великолепная соболья шуба с драгоценнейшим бобровым воротником и такою же шапкой. Сам он был высокого роста, стройный, с начисто выбритым лицом, на котором только непомерно длинный крючковатый нос выдавал его адскую породу. Лакированные ботинки, одетые в кожаные калоши, были так искусно сделаны, что при ходьбе была почти незаметна его прирожденная хромота. И когда к этому элегантному европейцу подошел вплотную русский черт, в своей неказистой овчинной поддевке и стоптанных высоких сапогах, тот в первую минуту даже отступил от него.

- Да неужели это вы? Воскликнул он с изумлением и сделал при этом брезгливую гримасу. - Признаюсь, никак не ожидал встретить вас в столь непрезентабельном виде.

- Что поделаешь, -  сказал русский черт. - У нас тут старая система. Нас держат в черном теле. На нас, как видно, выколачивают экономию. А мы с вами в последний раз встречались, если не ошибаюсь, в 1628 году, во время юбилейного шабаша на Лысой горе!

- А, да, да, помню! - снисходительно заметил приезжий черт. - Тогда мы оба были молоды и ухаживади за одной и той же хорошенькой ведьмой...

- Надеюсь, - любезно предложил встречавший - вы остановитесь у меня, хотя, признаться, я не могу предложить вам соответствующую вашей внешности обстановку. Живу, как здесь принято выражаться, у черта на куличках, нанимаю три полутемных комнаты в деревянном домишке, с клопами и тараканами.

-  Что вы, коллега? Разве здесь нет гостиниц? Какая самая лучшая? Надеюсь, найдется приличный автомобиль?  Русскому черту только и оставалось поджать хвост, который  у него был тщательно спрятан и свернут калачиком под одеждой. Потом он увидел, как носильщики тащили из багажа четыре огромных сундука и водружали их на крышу автомобиля.

- Не понимаю, — сказал он: - зачем вы, приехав на несколько дней, привезли с собой такое множество вещей. Ведь вам, наверно, и десятая часть не понадобится.

- О, - возразил немецкий черт: - это ничего не значит. Но я люблю чувствовать себя всегда comme il faut и, куда бы ни ехал, вожу с собой гардероб. Здесь у меня все, начиная с фрака на случай представления министру и кончая маскарадным костюмом. Жизнь черта, как вы сами знаете, коллега, полна самых непредвиденных случайностей... Но объясните, пожалуйста, - прибавил он, когда они катили в автомобиле по улицам, - почему у вас такой странный костюм? Со мной ехал полный поезд джентльменов, и ни на одном из них я не видел такого кафтана и таких сапог. Разве здесь уже с утра начинается праздничный маскарад?

- Ничего подобного, - ответил русский черт. - Это та одежда, в которой мне приходится большей частью нести здесь свою чертовскую службу. Вы, коллега, привыкли к Европе и, очевидно, не имеете никакого понятия о стране, в которой протекают мои дни. Ведь мне приходится почти исключительно иметь дело с так называемым здесь „простым народом", который одевается в тряпье, так что моя овчинная поддевка ему кажется верхом роскоши.
- Разве здесь нет высших классов, аристократии, буржуазии? Неужели же и те джентльмены, которые ехали со мной в поезде, принадлежат к „простому народу"? О, в таком случае я должен сказать, что этому простому народу здесь очень недурно живется!

-  Ах, что вы, коллега! Есть, конечно, есть и аристократия, - и еще какая важная! - и буржуазия, - но там мне почти нечего делать. Там наше дело стоит крепко. Там давно уже не признают ни Бога, ни церкви, ни постов, а добродетель считается устарелой шуткой и признается отсталостью от века. Тогда как простой народ в этой стране еще благочестив, и в нем удивительно прочно сидят вера и привязанность к разным старым благочестивым обычаям, в которых для нас с вами, коллега, нет ничего приятного. Впрочем, все это я вам покажу, и вы будете иметь тысячу случаев во всем этом убедиться лично. А вот и гостиница. Но я должен предупредить вас, коллега, что меня впустят сюда разве в качестве вашего лакея.

И действительно, на петербургского черта в гостинице посмотрели более чем подозрительно и при обыкновенных обстоятельствах, пожалуй, не впустили бы его. Но приезжий, с четырьмя огромными сундуками, в великолепной шубе и драгоценнной шапке, произвел такое сильное впечатление, что к поддевке и высоким сапогам отнеслись снисходительно.

Берлинский черт занял самый дорогой номер, какой только нашелся в гостинице. У него в распоряжении были спальня, салон, ванная и еще что-то вроде приемной. А когда служащий предложил ему листок для отметки, он написал на нем размашистым и уверенным почерком: „Граф Тужур-э-Парту". Затем вынул из чемодана бумагу, передал служащему и сказал: - Вот мой паспорт.

- Слушаю-с, ваше сиятельство, - почтительно ответил лакей, успевший заглянуть в листок, и, низко поклонившись, вышел.

- Не беспокойтесь, коллега, - сказал приезжий, видя на лице петербургского черта выражение беспокойства, - мой паспорт в нолнейшем порядке.

ІI.

Петербургский черт, однако, долго не мог оставаться в гостинице. Он страшно торопился по своим делам и должен был отказаться от приглашения со стороны приезжего вместе с ним позавтракать. Он только не мог отказать себе в удовольствии посмотреть на то, как приезжий вынимал из сундуков и развешивал в шкафах свой гардероб. Чего только тут не было! И какие изумительные фасоны, какое тонкое белье, и как всего много! Туалетные принадлежности занимали половину большого сундука. Там были щеточки, тончайшей конструкции инструменты для ухода за ногтями, духи, эликсиры, мази.

-  Да, знаете, коллега, люблю пожить, - говорил приезжий, - и чтобы все было первый сорт! Вот приезжайте-ка ко мне в гости! Вы увидите, как я живу. У графа Тужур-э-Парту настоящий графский шик... Мои слуги одеты так, что вы их примете за джентльменов.

- Виноват, - перебил его бедный петербургский черт, -  откуда же у вас берутся на это средства?

- Как откуда? Мне отпускают из адской кассы по миллиону марок в год. Ну, да я еще играю на бирже и уж, конечно, счастливо. Да там иначе нельзя. Ведь вы тут возитесь с простым народом, ну, понятно, вам и какого-нибудь десятка тысяч достаточно. А там простой народ давно уже весь наш. За нас работали разные марксисты, мальтузианцы и тому подобная  ученая братия. И тамошние рабочие давно уже не признают ни Бога, ни черта, попов ненавидят и вместо церкви посещают биргалку,  шантан  и кинематограф.   А в высшем    сословии, среди чванных и надутых тамошних аристократов, господствует  еще благочестие,  правда - лицемерное,   но все-таки, знаете, они постоянно возятся с попами да с моралью, так уж нашему брату надо быть начеку, чтобы не прозевать. Вот и приходится мне держать высокий    аристократический  тон, вращаться в лучшем обществе, принимать у себя... Я на   одну   благотворительность трачу до двухсот тысяч  марок в год - ведь я состою председателем многих благотворительных обществ. А что стоят мои лошади, автомобили, яхта! Э, да знаете, всего не перечислишь. Ну, конечно, мы не оставляем без наблюдения и рабочие кварталы, и средний класс. Но там действуют мои помощники, которые довольствуются более скромной долей, вот вроде вас.

у черта на куличках

- Но скажите, почтенный колдега, как вы решились покинуть ваш пост в такое время, когда у чертей бывает самая горячая работа - рождественские праздники?

- Что? Праздники?.. Вы, коллега, здесь, в этой варварской стране, как вижу, совсем одичали. Но вы забыли, что мы, как весь цивилизованный мир, живем по новому стилю, и у нас праздник прошел уже две недели тому назад. Не говорю уже о том, что ничего такого особенного там и не бывает. Э, нам давно уже удалось искоренить всякое проявление христианского благочестия. Там в праздники отдыхают, вотъ и все. Больше спят, лучше едят, посещают театры, ходят в кафе. Притом ведь это событие, которое теперь празднуется, было тысячу девятьсот тринадцать лет тому назад, а у людей слишком коротенькая память, чтобы помнить так долго.

- А здесь, представьте себе, помнят, и еще как!

-  Да, да, я слышал. Вот и приехал посмотреть. Ведь и черту иногда хочется чего-нибудь новенького, пестрого, красочного, какого-нибудь этакого размаха. Надоела, черт возьми, тамошняя преснота. Все так чинно, аккуратно, все живут по мерке, и все по одной и той же...

Условились,  что приезжий явится на квартиру к петербургскому черту, когда немного отдохнет с дороги.

- Но предупреждаю вас, - сказал петербургский, - что если вы поедете на автомобиле или в шикарных санях, да еще в вашей этой драгоценной шубе, то вас обязательно ограбят хулиганы.

- Как? У вас еще грабят? В столице? Имеются хулиганы? Ах, какой же вы счастливый, коллега! А у нас все это давно вывелось. Поверите ли, вы можете среди улицы положить бумажник с деньгами, и, сколько бы вы ни старались, как бы ни нашептывали, никто даже не нагнется, чтобы поднять. Эти примитивные грехи,  с которыми так легко возиться, давно уже там  исчезли. И приходится иметь дело с   кое-чем    более сложным.

Петербургский черт уехал, но не домой, а пустился    в   тысячу  мест, расположенных в разных концах города. Всюду ему нужно   было   присмотреть за работой неопытных  еще чертенят, а в  более серьезных случаях вмешаться в дело и самому.

Он приехал на свою квартиру к двум часам, наскоро привел в ней все в порядок, подложил в камин дров, поджег их и присел к огню, чтобы погреть свои иззябшие члены.

Само    собой   разумеется,   что,   будучи один,   он   не   стеснялся, снял с себя сильно мешавшие ему человеческие одежды и превратился в настоящего черта, тело которого  было  покрыто густой   жесткой  шерстью, на ногах были копыта, а позади, в установленном    природой месте, свободно болтался длинный хвост.

Сидя перед камельком, он смотрел на подымавшиеся кверху красные огненные язычки, которые слабо напоминали ему адское пламя, и сердце его тоскливо ныло. Ах, как соскучился он по этому пламени, по настоящему, ни с чем несравнимому жару пекла, по удушливому дыму, по свисту, вою и гаму многочисленных чертей и чертенят. Ведь подумать, сколько лет уже он не заглядывает в ад, а все болтается по земле, которая ему ненавистна, и возится с людьми, самыми скучными существами  в мире... Он изучил их до последней мелочи, до тончайшего нерва, знает малейшие проявления их воли. Ему достаточно взгдянуть человеку в глаза, чтобы постигнуть его характер, узнать всю его жизнь, как прошлую, так и будущую. Орудовать с ними, совращать их, наталкивать их на зло для него уже не представляет никакой трудности, никакой задачи,  он делает это, закрыв глаза, и потому эта работа его уже не занимает. Устарела человеческая порода и приелась ему. Хотелось бы ему чего-нибудь новенького, - хоть бы племя какое-нибудь новое открылось! Но на это надежды нет: открыты уже все племена, исследованы все самые укромные, самые затаенные уголки земли, и не предвидится на ней болыше ничего нового.

И давно уже подумывал он о том, чтобы попроситься на покой, забраться в тартарары и там наслаждаться теплом и густым, едким серным дымом. И уже просился не раз, да ему все отказывают. Очень уж он зарекомендовал себя с хорошей стороны: прекрасный работник, опытный, искусный. За ним числились такие изумительные совращения, которым в свое время рукоплескал весь ад. Там еще и до сих пор не забыли о том,  как он, лет этак полтораста тому назад, уговорил целый католический монастырь снять рясы и жениться. Это был бесовский рекорд, который и доныне ничем еще не побитъ.

В Петербург потому его и назначили, что этот город - столица самой благочестивой страны на всем земном шаре. И он за несколько десятков лет, не составлявших даже и полного столетия,  достиг здесь поразительных результатов. Так называемое „древнее благочестие" почти совершенно исчезло не только в столице, но и во всей стране, и все это исключительно благодаря его работе. А затем, подготовив таким образом почву, он начал сеять неведомые в этом краю пороки, и ему удалось взрастить такие чудовища, что черти всех других стран и рангов завидуют ему.

Вот и выходит, что он своим же усердием сам себе навредил. Благодаря этим успехам его не отпускают на покой, и  долго еще, должно быть, ему придется маяться вдали от родных и милых его чертовскому сердцу огромных котлов с кипящей смолой, гигантских,  раскаленных плит и бездонных огненных печей ада. Но что поделаешь, когда он - добросовестный черт и не умеет служить за страх, а только за совесть.

у черта на куличках

А в то время, когда он таким образом размышлял, немецкий черт ехал к нему. И можно сказать, что это было самое несчастное существо во всем Петербурге. Последовав совету петербургского коллеги, он вместо шубы надел пальто, чуть-чуть подбитое жиденьким слоем ваты, а голову прикрыл котелком, а вместо  автомобиля или кареты взял самого замухрыжного извозчика, битая кляча которого хромала на все четыре ноги. Ветер дул изо всей силы, раздувая и без того свирепый мороз. С мостовой поднимались целые  кучи снега, смешанного с песком, и летели прямо ему в лицо. Он засунул руки в глубину рукавов пальто, поднял жиденький бархатный воротник и согнулся в три погибели, а ноги его в лакированных штиблетах и кожаных калошах насквозь пронизывали ледяные иглы холода, и он неистово стучал ими, рискуя вывалить дно саней. А петербургское солнце, появившееся где-то на самом западе, смотрело на него подслеповатыми красноватыми глазами, точно смеялось над ним. Оно словно было выковано из стали, - лучи его не только не грели, а, казалось, еще прибавляли холода.

-  Уф, - взвизгнул он, войдя в квартиру петербургского черта, - что это за дикий край! Не понимаю, что за удовольствие жить здесь? И как вы только можете, коллега, как вас на это хватает?

И он принялся прыгатъ по комнате, чтобы согреть ноги, и  при этом выкидывал такие невероятные коленца, каких, наверно, не сумел бы сделать ни один балетный танцовщик.

- А вы разденьтесь-ка, коллега, да присядьте к огню, можете даже влезть в самый камин и расположиться на горящих угольях. Это до некоторой степени напомнит вам блаженство адского жития.

И приезжий черт разделся и тогда стал совершенно таким же чертом в шерсти, с копытами и с хвостом, как и петербургский. Он влез в камин и, свернувшись калачиком, улегся на горящих угольях, с неизъяснимым наслаждением повертываясь с одного бока на другой, нежась то на спине, то на брюхе, а длинный хвост его блаженно свертывался спиралью.

- Клянусь великим повелителем Сатаной, - говорил он, весь расплываясь в счастливой улыбке: - на свете нет ничего лучше огня. Скажите, коллега, неужели в этой холодной стране не бывает грандиозных пожаров? Я до страсти люблю пожары. Все-таки это в известной степени напоминает нашу прекрасную родину.

- О, этого удовольствия вы можете получить сколько угодно, - ответил хозяин. - И знаете, вы даете мне хорошую мысль, это можно устроить сегодня ночью. Стоит только внушить какому-нибудь жадному торговцу мысль поджечь свою лавчонку, а потом раздуть огонь - и загорится весь торговый ряд... Половина города будет пьяна, пожарные тоже будут пьяны, соберется тысячная пьяная толпа, и начнутся такие безобразия, что мы с вами пальчики оближем...

-  Вот и прекрасно. Ну, я-таки недурно поджарился, - сказал приезжий, выскакивая из камина.  -  Однако, какое же у вас отвратительное жилище, коллега! Я, положим, понимаю, что вас, как истинного черта, влечет ко всякой мерзости и грязи. Я и сам, знаете, чувствую невыразимое удовольствие от этого запашка дохлой крысы, который распространяется из подполья...

- А, да! Там  живут мои подчиненные чертенята. И по причине тесноты, для удобства, они обыкновенно оборачиваются крысами. Но вы ошиблись: дохлой там нет ни одной, а просто, что называется, пахнет  крысами...

- Очень может быть, я отвык от всех этих вульгарных запахов. Так я и говорю: самого тянет к мерзости и грязи, но в наше время, знаете, и черти должны следить за успехами культуры и жить сообразно требованиям времени. Надо-таки сознаться, что наш ад порядочно поотстал. Чтобы иметь успех среди людей, надобно идти наряду с веком. Я, например, давно уже обдумываю доклад, с которым хочу войти к его сатанинской мрачности Вельзевулу, что пора, наконец, чертям отрубить хвосты. Помилуйте, ведь этот хвост прямо выдает нас с головой. С ним никуда не спрячешься. А под одеждой он страшно мешает. Совершенно излишнее украшение.

- Что вы говорите, коллега! - воскликнул петербургский черт и от волнения даже подскочил на месте. - Черту отрубить хвост? Да никогда. Я первый подам голос против подобного пагубного нововведения. Черт без хвоста! Да что же это за жалкая фигура! Это все равно, что корабль без кормы, лампа без фитиля, птица без крыльев, или светская красавица без носа... Вы хотите лишить нашу породу лучшего украшения!? Да вы знаете, когда я после дьявольской   работы остаюсь, наконец, один, мое лучшее развлечение   состоит   в том, что я играюсь   собственным хвостом. Это такое  наслаждение, с которым ничто не сравнится. Нет, коллега, что там ни говорите, а эта ваша европейская   цивилизация только портит   нашего брата. И единственная   страна, где еще сохранился настоящий черт,    это все-таки Россия. Спросите вы любого здешнего обывателя, что такое черт? И он, не задумываясь, нарисует вам  классического  черта: он скажет, что черт - хромой, весь в шерсти,  с рогами, с копытами и с хвостом, непременно с хвостом; а в вашей Европе этот знаменитый Гёте сочинил своего Мефистофеля, какого в аду никогда и не бывало. Доктринер какой-то ходит и изрекает разные философские истины. Одним словом, черт, кончивший курс в Гейдельбергском университете со степенью бакалавра. Самый жалкий черт, какого только можно себе представить. И с тех пор там иначе никто его и не представляет. А между тем... Эх, то ли дело - в старые времена, когда не было еще этой вашей цивилизации. Помните, любезный коллега, веселые вечеринки на Лысой горе?.. Ага, небось, и у вас глаза загорелись, несмотря на всю вашу цивилизацию... Ну, однако, мы с вами заболтались. Давайте-ка оденемся и двинемся в путь. Я, знаете, из-за вас порядочно-таки запустил работу. Боюсь, как бы винные погреба и казенные водочные лавки не предъявили ко мне претензий, если у них окажется слишком много нераспроданного товара. Вот вам, коллега, одежда. Уж не взыщите: я облекусь в свою поддевку, а вы нарядитесь в костюм пропойцы. Это очень мало походит на ваши модные смокинги и жакеты, наполняющие ваши четыре сундука, но в них здесь ни в одно порядочное место нельзя показаться. И вот еще ваша бритая физиономия... Ну, ничего, вас будут принимать за старого пропойцу-актера из какого-нибудь упраздненного масленичного балагана.

Приезжий черт взглянул на грязные рубища, предложенные ему хозяином, и сильно покрутил носом. Однако же, пришлось подчиниться.

Еще было светло на улице, когда из деревянного невзрачного дома вышли две фигуры: одна - в потасканной овчинной поддевке, другая - в каком-то невероятно рваном балахоне, похожем на огромный широкий мешок. Оба сильно прихрамывали, что могло бы показаться странным и обратить на них внимание прохожих, если бы сами прохожие держались сколько-нибудь ровно, а не писали „кренделя" во всю ширину улицы.

Население отдаленных кварталов столицы уже давно открыло праздник, хотя по календарю он начинался только завтра.

III.

Мелкая работа, которую показал петербургский черт своему гостю, отняла у них, однако, немало времени. А главное, что пришлось им носиться но городу с быстротой электрической искры, что, если принять во внимание свирепую снежную метель, не представляло большого удовольствия. Петербургский черт торопился ужасно. Заглянув в казенные винные лавки, которые в этот день запирались в шесть часов вечера, и увидев, что в них не распродано и половины заготовленных бутылей и бутылочек различной меры, он схватился за голову.

- Вот уж этого упущения никогда не прощу себе. И о чем только думают эти недоношенные чертенята? Нет, решительно ни на кого нельзя положиться, все надо делать самому.

Приезжий полюбопытствовал узнать причину его волнения.

- Но помилуйте, два дня подряд винные лавки будут закрыты, а они до сих пор не сделали достаточного запаса водки.

-  Кто они?

- Как - кто? Публика, конечно. Жители столицы. Воспользовались моей небрежностью и решили сделать экономию. Ну да, конечно, кому нужно ведро, купил полведра; кто обыкновенно истребляет четверть, ограничился парой бутылок. Ведь вы же должны понимать, коллега, что водка - наилучший помощник для чертей. И если они весь свой запас выпьют в первый день, то на второй, по причине отсутствия водки, им станут приходить в головы благочестивые мысли. Кроме того, без водки не будет ни драк, ни разбоев, ни убийств... И наконец, казне убыток; я - честный черт и, живя в Росийском государстве, считаю своим долгом заботиться о пользе государства. И, прежде всего, мы должны исправить это упущение.

И принялись исправлять. Вихрем врывались в квартиры, в подвалы и углы, и в каждом пункте петербургский черт проделывал одно и то же, но результаты были поразительны. Невидимо для людского глаза он приближался к самому уху хозяина  или хозяйки и шептал им о том, что в доме недостаточный  запас водки, не хватит, мол, для угощения друзей, и после этого шепота люди вдруг подымались с мест, забирали последние деньги и тороливо шли в винную лавку, а у кого не было денег, тот снимал с плеч одежду и тащил ее на толкучку, или звал к себе татарина, продающего халаты.
Деятельность во всем городе поднялась необыкновенная. Бедняки толпились у входа в  казенные винные лавки, а те, что побогаче, наполняли винные погреба и магазины, торопились, выхватывали из рук торговцев бутылки, толкали друг друга и ругались.

- Ну, ничего, - сказал петербургский черт, сняв шапку и вытирая полой поддевки выступивший на лбу пот, - недаром мы поработали. Видите, как подтянулся город. Все закупят, все заберут до последней бутылки пива... Ну, а теперь, коллега, пойдемте в какой-нибудь трактир и устроим там генеральную драку. Вы имеете понятие о финских ножах? Нет? Никогда не видали? Отлично действуют, нисколько не хуже кинжалов и сабель. Не угодно ли?

у черта на куличках

На улице уже давно стемнело, и всюду горели фонари, когда они вошли в огромную залу трактира с низким потолком, с грязными, промозглыми и запотевшими от сырости стенами. Множество маленьких столиков были уставлены водкой и скверными закусками, и вокруг сидели люди в извозчичьих кафтанах, в ситцевых рубахах, в выцветших и рваных пиджаках, в продранных сапогах, а то и вовсе без сапог. Воздух былъ пропитан отвратительным запахом затхлых щей и водки и оглашался шумным, крикливым говором. Но все сидели на своих местах, попивая водку и пиво, и закусывая.

Новые гости заняли единственный свободный столик, потребовали себе водки и закуски, причем петербургский черт сейчас же вперед заплатил деньги. Это было видимое. Но никто не видел того, как он вихрем пронесся между столами, шепнул одному слово, другому другое, а третьему третье, после чего у людей вдруг глаза начали наливаться кровью, щеки побагровели; они повскакивали с мест и стали бросать друг другу в лицо отборные ругательства. Никто даже не понимал, за что и почему. Выпитое вино ударило всем в головы, и люди взбесились. Крепкие слова летели с одного конца зала на другой, крики возрастали: кто-то схватил тарелку и бросил кому-то в лицо, другой сделал то же самое с бутылкой; все поднялись с мест, и началась свалка.

Приезжий черт огненными гдазами смотрел на эту изумительную работу своего петербургского товарища, и восхищение разливалось по его лицу. Да, вот это настоящее дьявольское искусство. Вот уже сверкают в воздухе лезвия ножей... одно, другое, третье.

- Так это и есть финские ножи? Какие они грубые, невзрачные, а как работают...

- Ай! Ой! Караул!.. Помираю!..

И льется кровь... Брр... Европейский черт даже отвернулся. Он совсем отвык от подобных зрелищ. В немецкой биргалке никогда не увидишь ничего подобного. Случается, что и немцы, накачавшись пива, повздорят между собой и пустят друг другу какое-нибудь „Erzdummkopf'", но этим дело и ограничится. Посуду бить они не станут уже потому, что за нее надо платить деньги, а о финских ножах не имеют понятия.

Чем кончилось дело, они не интересовались. Да и некогда было, потому что у петербургского черта еще впереди предстояла куча дел. Надо было организовать несколько партий хулиганов и устроить нападения на прохожих в различных местах города. С этой целью они носились из конца в конец, и опытный петербургский черт делал все это с такой быстротой, что приезжий едва успевал все как следует разглядеть. При этом петербургский черт и по пути не терял ни одной минуты даром. Вот идет по улице пара влюбленных, ветер дует изо всех сил, а она прижалась к нему и тихо, доверчиво воркует. Вдруг черт подлетает к мужчине и что-то шепчет ему на ухо; тот мертвенно бледнеет, смотрит на свою милую и начинает в самых отчаянных выражениях упрекать ее в измене. Женщина оскорблена, гневно бросает ему обидное слово, мужчина, вне себя, бросается к ней, сдавдивает ей горло - и вот она лежит на тротуаре бездыханная.

Два подвыпивших молодца переходят по льду через Неву, идут, обнявшись,   песни   горланят,  видно, что закадычные друзья. Но черт одного хватил кулаком в бок, тот заподозрил товарища, поднялась драка - и, смотришь, оба угодили в прорубь и скрылись подо льдом.

Разбои, ограбления, насилия - все это по мановению его пальца проделывалось мимоходом, он как-будто шутил и забавлялся. Иногда по пути попадались какие-то странные существа - уродливые, горбатые, безрукие, безносые; это были чертенята, принявшие различные человеческие формы, им доступные. Он делал им таинственные знаки, которые они понимали и устремлялись исполнять его приказания.

Но, восхищаясь его работой, приезжий черт не мог не выразить недоумения, когда он привел его в небольшой трактиришко на Васильевском острове, где и народу-то было немного, - и здесь, за столом, истребовал пива и предложил ему присесть. Через минуту сюда вошел человек в одежде кучера  трамвая. Петербургский черт начал возиться с ним так заботливо и старательно, как будто это была какая-нибудь важная персона.

У кучера, должно быть, была крепкая совесть, он сознавал свою ответственность, и потому, получив пятиминутный отдых, скромно выпил рюмку водки и торопливо закусывал куском какой-то соленой рыбы. А черт начал вертеться около него, шептал ему что-то, то в правое ухо, то в левое.

Кучер как видно, боролся с собой, вставал, брался за шапку, но, видимо, побежденный, сел и потребовал себе графинчик водки. Выпил его до дна и вышел из трактира, пошатываясь.

- Послушайте, коллега, что вам за охота так долго возиться с этим незначительным человечком?  -  спросил приезжий. -  Ведь вы так дорожите временем.

-  А вот погодите, коллега, все сейчас увидите. Последуем за ним.

Они вышли из трактира. В двадцати шагах стояли на рельсах два соединенных между собой трамвайных вагона. Они были уже битком набиты публикой, так что чертям еле удалось прицепиться к перрону. Вагоны сдвинулись и покатились вперед, достигли набережной, проехали мост через Неву и мчались по улицам.

Но вдруг послышался неистовый стук, все задрожало, зашаталось, затрещало, зазвенели стекла, люди слились в общую кучу, раздались нечеловеческие крики, ржание коней, свист городовых...

Вагон слетел с рельсов, а под ним трепетали раздавленные лошади и люди.

- Теперь вы поняли? - спросил петербургский черт своего товарища.

Тот кивнул головой, и они, оставив на улице собравшуюся уже тысячную толпу, помчались дальше.

- Ну, - сказал петербургский черт своему коллеге, - кажется, все наладилось как нельзя лучше.

у черта на куличках

Служба прекрасно организована. Я вижу, что мои чертенята недурно усвоили всю чертовскую науку. Можно быть совершенно уверенным, что в нескольких сотнях домов, за традиционным ужином сочельника, благочестивые и мирные граждане перессорятся и передерутся между собой, что произойдет неимоверное количество тайных измен мужей своим женам и жен своим мужьям, а уж что касается пьяных, то их, валяющихся на улице, столько подберут полицейские, что не хватит помещений в участках. Ну, а многие останутся неподобранными и замерзнут на улице. А завтра, но причине сегодняшнего пьянства, обыватели будут так долго спать и валяться в постелях, что когда раздастся благовест к обедне, некому будет молиться в церквях, и они будут пусты. И так как все это нам обеспечено, то мы можем теперь позволить себе маленькую забаву.

- Эй вы, чертенята! - крикнул он, сопроводив свое обращение свистом.

И в ту же минуту над их головами появилась целая стая ворон, в которых, для удобства, так как дело происходило на какой-то площади, превратились чертенята.

- Ровно в полночь сегодня все будьте на торговой площади. Там и узнаете, что надо делать.

Стая ворон огласила воздух радостными криками и исчезла, а адские коллеги двинулись по направлению к огромному рынку, где стоял целый ряд зданий, в которых происходила торговля всевозможными товарами. Лавки уже были закрыты и заперты тяжелыми засовами, на которых висели солидные замки. Они сквозь дверные щели забрались внутрь зданий и начали усердно подбрасывать во все углы сухие древесные стружки, затыкать внутрь стен бумагу, а сами стены и потолки обливать керосином.

- А знаете, коллега, - сказал приезжий, - у вас тут превесело. Право. Несмотря на этот дурацкий холод, я не прочь был бы на некоторое время поменяться с вами местами. По крайней мере, есть работа, и ты чувствуешь себя настоящим чертом. А то, знаете, там, на этом графском положении, я уже начал жиреть. Вы, должно быть, заметили сегодня, что у меня отрастает брюшко? А ожиревший черт - что же это такое? - самое презренное создание...

- Ну, нет, - ответил петербургский черт, - на это я не согласен. Отдохнуть, конечно, я далеко не прочь, но черт может отдохнуть только в аду. А что я там буду делать, на вашем графском положении? Да у меня и манер таких нет. И выйдет то, что черт сделается посмешищем. Нет уж, коллега, останемся мы каждый на своем посту. Впрочем, вы можете и посодействовать, чтобы меня призвали в ад на покой... У вас ведь есть там сильная протекция. Вам даже благоприятствует сам Сатана. Вот тогда и займете мое место. Ну, и готово. Теперь поднести только зажженную спичку, и вся эта людская затея вспыхнет, как порох.

- Так что же? Давайте зажжем…

- Э, нет, это быдо бы слишком дешево. Я хочу доставить вам красивое зрелище, но почему же не воспользоваться этим, чтобы попутно совратить и сдедать своими клиентами парочку благочестивых христианских душ?

- А как же это сделать?

- А вот увидите, коллега. Всего можно достигнуть, надо только делать умеючи. Пойдемте-ка, это тут поблизости.

ІV.

И они пошли. Ветер еще прибавил силы и неистово свистел и гудел около окон высоких домов, на крышах и в водосточных трубах.

у черта на куличках

Они пришли на довольно широкую улицу, где почти не было торговых заведений, а все только жилые дома. В окнах второго этажа небольшого трехэтажного дома был виден яркий свет. Они, сделавшись невидимыми, поднялись и, усевшись на карнизе, смотрели в окно. В благоустроенной обширной столовой, где было все, что полагается обычным мещанским ритуалом: громоздкий вычурный буфет, целый ряд стульев с высокими спинками, круглый стол, на стенах выпуклые изображения птиц, бронзовая люстра с ярко горящими электрическими лампочками; за столом сидели душ десять мужчин и дам, одетых с той скромной нарядностью, какая полагается для постных дней.

- Это - два дружеских семейства, - пояснил петербургский черт приезжему. - Им принадлежат два соседних между собой магазина в том торговом ряду, где мы с вами сейчас так весело провели время. Это - две солидные фирмы, известные своей неподкупной честностью. Они сейчас ведут беседу о том, каким бы способом улучшить товар в их магазинах, в то же время не повышая цены. И вот, коллега, задача: возьмемте каждый по одному, я вон того брюнета с густыми усами к низу, а вы  - толстяка с бритым лицом. И каждый из нас внушит своему мысль, что хорошо бы, воспользовавшись ветром, а также тем, что в рядах все сторожа и городовые пьяны, поджечь магазины и получить страховую премиию. А? Ну-ка, тряхните стариной, коллега!

Приезжий черт не сразу согласился. Он отвык от  такого рода работы и мало надеялся на свое искусство. Но петербургский подзадаривал его:

- Ну, что же, коллега? Неужели вы остановитесь перед такими пустяками? Вы, кому его сатанинская мрачность Вельзевул доверил такой город, как Берлин, вы, тонкий европеец, гордящийся своим дипломатическим искусством. Ну же, ну!

И ему таки удалось раскачать берлинского черта, и тот согласился. Тогда они оба сквозь двойные стекла зимних рам тонкими струйками проникли в комнату, влезли в самые уши каждый своего клиента и начали внушать им скверные мысли. Усатый    брюнет, разумеется, был готов в несколько секунд. Его честное лидо вдруг приняло выражение хитрости, и в глазах загорелись какие-то мигающие лукавые огоньки. Но бритый толстяк долго боролся и отмахивался от навеваемых ему мыслей, как от  назойливой мухи, но, наконец, и он поддался, и оба почтенных торговца одновременно взглянули друт другу в глаза и без слов поняли друг друга.

Через полчаса после этого  товарищи забрались на чердак огромного   пятиэтажного дома, стоявшего на рыночной  площади как раз напротив зданий торговых рядов. Предвкушая предстоящее эстетическое наслаждение, они весело болтали, занимаясь воспоминаниями   о далеком прошлом.

- Смотрите-ка, коллега, - кажется,  началось... – воскликнул  приезжий черт, взглянув вниз на крыши торговых зданий.

Петербургский черт перевел свой взгляд туда же и внимательно вгляделся. Действительно, над крышей как будто подымался дымок, но свирепый ветер в тот же миг схватывал его и разрывал на клочья. Это могло быть и ошибкой.

- Погодите, коллега, надо еще убедиться в этом... Фью-ю! - зычно свистнул он в темную даль ночи, и в то же мгновение весь чердак наполнился тысячами черных крыс.

- Ага, молодцы! Значит, все здесь! – сказал петербургский черт. - Бегите все вниз - и ждите, когда начнется пожар. Тогда оборотитесь каждый, чем будет нужно, и делайте свое дело.

Черные крысы хором издали почтительно-покорный крик и исчезли. Когда же после этого товарищи взглянули на площадь, над крышами торгового ряда витало уже густое облако черного дома, а вместе с дымом вылетали ярко горящие искры.

- Ну, вот и началось, — сказал петербургский черт. - Теперь, коллега, вы можете наслаждаться зрелищем, сколько вам угодно, а когда разгорится, как следует, мы перенесемся в самое жерло пламени и уж хорошенько поджарим свои тела и кости.

А то, что представилось их глазам, действительно являло собой беспримерное зрелище. Очевидное дело, что на всех городских каланчах сторожевые были также пьяны, как и многие православные христиане в эту ночь, и преблагополучно спали. Мирным сном покоились и сторожа, и полицейские, а людям, проходившим и проезжавшим мимо, не было никакого дела до того, что делается на крыше чужого дома. И огонь свободно разгорался. Здание, очевидно, было разом все охвачено изнутри огнем, но наружные стены еще стояли твердо н незыблемо, и ничто в них не свидетельствовало о том, что делалось внутри. Только над крышей все шире расстилался и все выше поднимался дымно-огненный столб. Ветер колыхал его, разрывал на части, кружил колесом и делал его похожим на гигантский фейерверк, зажженный по случаю великого праздника.

Но вот огонь начал просачиваться сквозь стены. То там, то здесь изнутри высосывались широкие трепещущие багрово-красные языки, и вдруг все огромное здание превратилось в адский факел.

И вот тогда-то проснувшиеся люди поняли, что горит торговый ряд. Поднялась бешеная суматоха. Сбегались толпы большей частью пьяных людей со всех сторон, звонили в телефоны, мчались вскачь извозчичьи клячи, бессмысленно орали тысячи глоток, зычно рассекали воздух рожки пожарных обозов, спешивших теперь из всех частей, лошади ржали, становились на дыбы, и вся площадь, залитая любопытствующим народом, стонала от говора, восклицаний, выкрикиваний. Получалось что-то грандиозно-бессмысленное и в то же время стихийное, какая-то дико-прекрасная картина разрушения. Казалось, что в этом бешеном, раздуваемом неистовым ветром огне гибнет вся вселенная.

А в самой глубине пламени с грохотом проваливалась крыша, обваливались стены, какие-то люди в медных касках тащили лестницы, качали воду, направляли в огонь струю, которая бесследно и без всякой пользы исчезала, растворяясь в море огня.

- О, как это красиво, как несравненно! - весь дрожа от сладостного восторга, восклицал берлинский черт, не спускавший глаз с пожарища, - Дорогой коллега, не пора ли нам перебраться туда? Ведь это - настоящий ад, у меня дух захватывает, сердце мое замирает... Я не могу стерпеть.

-  А, пожалуй, пора... Отчего же не потешиться, - ответил петербургский черт, и они прямо с чердака перелетели на пожарище, в самую гущу пламени, куда человек не подумал бы и приблизиться.

И видели люди, как в причудливых очертаниях пламени  подымавшегося из глубины горевших зданий, какие-то два темных силуэта прыгали и кувыркались и как будто замирали в дикой пляске. Казалось, видели их оскаленные зубы и весело виляющие хвосты. Они забирались на обугленные остатки крыши, оттуда бросались вниз головой в самую гущу дыма и огня, дико взмахивали руками, подбрасывали друг друга кверху, как мяч, и слышались будто бы оттуда дикое восторженное взвизгивание и свист.

у черта на куличках

Казалось людям, что видели они еще миллионы других существ, безобразных, нелепых, отталкивающего вида, которые тоже возились в огне, помогая ветру раздувать его, разбрасывая горящие головни, чтобы они попадали на крыши ближайших и даже отдаленных домов. Но люди были пьяны и потому думали, что это им кажется спьяну.

До самого утра не погасал огонь. До утра не покидала пожарища глупая толпа, и до утра тешились в огне петербургский черт, его приезжий товарищ и миллионы чертенят. Но когда утром здания догорели дотла, и огонь прекратился, и ветер стих, на обгорелом месте не нашли ничего, кроме горячего пепла.

Часов в двенадцать утра в тот день к самой лучшей гостинице подъехал господин с черной бородой и с густыми длинными усами. Он, правда, приехал в обыкновенных извозчичьих санях, но сам уже далеко не имел такого вида, чтобы возбудить недоверие со стороны швейцара и лакеев гостиницы. На нем было приличное пальто с барашковым воротником, недурного фасона мерлушковая шапка, а на ногах почти совершенно новые ботинки и резиновые калоши.

Что он изрядно прихрамывал на левую ногу, в этом не было ничего особенного, -  мало ли есть на свете людей, которые обладают этим недостатком.

И никому не пришло в голову чинить ему препятствия, когда он подымался по лестнице в бельэтаж, а затем постучался в дверь комнаты.

А между тем это был ни кто иной, как петербургский черт. Он вошел в номер, снял и оставил в передней пальто и оказался довольно презентабельным господином, в недурно сшитом синем пиджаке, в свежей рубахе с чистыми крахмальными манжетами и воротничком, в красном галстуке, в котором даже торчала булавка с фальшивым бриллиантом.

-  Ну, коллега, - сказал он: - я перерыл все свои шкафы и  нашел-таки кое-что довольно приличное, чтобы не шокировать вас, господин граф Тужур-э-Парту.

Берлинский черт еще валялся в постели. Вчерашняя огненная баня порядочно расслабила его. Совершенно отвыкнув от адского огня, он хватил-таки через край. Петербургскому черту все это было, как с гуся вода. Ему случалось нередко попадать невзначай и в огонь, и в ледяную реку, да куда угодно, и он выдерживал все это, даже не поморщившись. Он и теперь явился бодрым и крепким, готовым хоть сейчас совершать новые подвиги.

Тогда как у приятеля лицо было бледное, глаза усталые, веки опухшие. И теперь-то можно было разглядеть, что он порядочно-таки старый черт. Но недаром же он возил с собою полсундука туалетных принадлежностей. Он присел к зеркалу, повозился со своей физиономией полчаса, начисто выбрил и наложил всевозможных мазей и притираний и от всего этого стал походить на джентльмена средних лет, весьма еще сохранившегося.

Потом он оделся, и оба черта поднялись в ресторан и сели завтракать. Это было угощение, предложенное приезжим чертом петербургскому. Были поданы тонкие и драгоценные вина, коньяки, ликеры, в бокалах искрилось шампанское. Черти пили все это, как воду, и ни капельки не хмелели.

Рестораниые лакеи ходили около них на цыпочках, почтительно кланялись им и предупреждали малейшее желание господина графа Тужур-э-Парту.

Петербургский черт говорил берлинскому „ваше сиятельство", а тот для важности называл петербургского „бароном".

А говорили они - и нельзя сказать, чтобы в их речах не было убежденности и жару - о какой-то золотоносной руде, открытой в обширных поместьях графа, высчитывали барьши, которые выражались в колоссальных цифрах. Оба они, даже не сговариваясь, великолепно разыгрывали свою роль.

Петербургский черт сегодня отдыхал. Вчера он так блестяще наладил все праздничные дела, что теперь уже все идет само собой, и его канцелярии, помещавшейся в подполье, оставалось только заносить в книги имена душ, сделавшихся достоянием ада.

Потом, в течение нескольких дней, приезжий черт осматривал достопримечательности столицы, побывал в разных театрах, но во всем этом он не нашел ничего такого по сравнению с тем,  что видел  раньше в других местах. Нет, лучше того,  чем угостил его петербургский черт в первый день, он нигде еще не видал. Он не дождался даже встречи Нового года.

- Ну, что там! Наверно, то же, что и везде. Будут говорить речи и тосты, и несбыточные пожелания. Это я слышу уже, по крайней мере, десять столетий.

И он собрался в обратный путь. Петербургский черт провожал его.

- Никогда не забуду вашего пожара, - сказал гость, крепко пожимая руку товарища. - Знаете, даже при одном воспоминании какая-то сладостная нега разливается по всему телу.

- Ну, так вот, коллега, за это вы похлопочите там, в низменных сферах, чтобы меня, старого черта, усердно послужившего аду, вернули, наконец, туда на покой. Вы вместо того, чтобы подавать ваш проект о хвосте, который - это я знаю наверняка - никогда не пройдет,  лучше подайте голос в мою пользу.

- Непременно сделаю это. Сочту для себя первейшим долгом оказать эту услугу, - любезно сказал берлинский черт и уехал на норд-экспрессе в Берлин.

Неизвестно, хлопотал ли он действительно перед „низменными сферами" о переходе петербургского черта в ад, но только надо сказать, что из этого ничего не вышло. Петербургский черт и до сих пор живет в нашей столице, по-прежнему занимает невзрачный деревянный домик на Петербургской стороне, держит в подполье чертенят  и преусердно исполняет свои чертовские обязанности.

у черта на куличках



Пользовательскогопоиска




в начало

при использовании информации гиперссылка на сайт www.samoupravlenie.ru обязательна
уважая мнение авторов, редакция не всегда его разделяет!

Проблемы МСУ

Главная | Публикации | О журнале | Об институте | Контакты

Ramblers Top100
Рейтинг@Mail.ru